Скрипка и немножко нервно (carabela_lira) wrote,
Скрипка и немножко нервно
carabela_lira

Categories:

Заброшенные люди

Написала о том, какое русское документальное кино крутили на питерских фестивалях в недавнее время. Вкратце: общего мало, но Алёна нашла.

Современную русскую документалистику не объединяют никакие крупные течения, между парой лент, снятых разными режиссёрами в один год и в одном городе можно не найти ни одного сходства, у фильмов, демонстрируемых в рамках одного фестиваля, как правило нет ничего общего. Технически, фильмы, к примеру, студентов Марины Разбежкиной не отличить один от другого, но даже они, пользуясь одной и той же структурой нарратива и визуальными приёмами, широко разбросаны в области тем, внимание авторов привлекают очень далёкие друг от друга вещи. Интуитивно же всегда предполагаешь, что кинематограф одного времени и места, тем более создаваемого в таком контексте, в котором мы находимся сегодня, должен стремиться к общему знаменателю. Допустим, глядя на сегодняшний Гонконг, я могу с лёгкостью заметить, что индустрия ориентирована на производство фильмов 1) для материка 2) с доступными сюжетами 3) популярными в китайской глубинке «народными» актёрами 4) снимающихся сразу на мандарине без необходимости последующего дубляжа. Существует формула. Разумеется, массовое кино ориентировано в первую очередь на широкий прокат и получение прибыли, в то время как в документалистика демонстрируется в основном на фестивалях — тем не менее, у неё несомненно есть свой зритель, значит, и здесь среда должна была бы стремиться к выработке общей формулы. Но в конкурс отбирают очень непохожие вещи, а призами награждают как необычное по форме и содержанию кино вроде «Церемонии» Елены Ласкари, так и откровенно вторичные вещи, вроде антропологического фильма «Саламанка» Руслана Федотова и Александры Кулак.

Есть, однако, пара мотивов, которые периодически всплывают среди многообразия разрабатываемых тем. В первую очередь это интерес впечатляющего процента авторов к политическим или остросоциальным сюжетам, часто принимающим манифестационную форму. Здесь фильмы о семьях политиков, режимных переменах в соседних странах и кино об «униженных и оскорблённых» - со всем зрителю предлагается немедленно что-то сделать или, по крайней мере, утолить любопытство вуайериста, подглядывающего за инопланетянами. Это без сомнений интересно, однако неизвестно, как такие фильмы будут стариться, злободневность — характеристика не вечная.

Намного больше меня привлёк среди всего многообразия представленных на фестивалях фильмов последней пары лет упорно всплывающий то тут, то там образ неуместного человека — назовём это так. В одной рецензии на «Последниё лимузин» Дарьи Хлесткиной мне встретилась поэтическая формулировка «заброшенные люди». Трактовка двойная: люди, которых покинули в их ситуации, и они теперь остались без присмотра — и одновременно люди, которых закинули в их ситуацию извне, и они теперь выступают в роли «попаданцев» в агрессивной среде. Первое, что приходит в голову, когда сталкиваешься с главным героем фильма с таким мотивом: он находится не на своём месте. Второе, что отмечаешь: герой сам этого не осознаёт и полагает, что его ситуация в порядке вещей, что среда отвергает его оттого, что он плохо выполняет свою задачу, что приспособиться возможно — герой не обращает внимания на очевидную из зрительного зала свою несовместимость с окружающим миром. Эти фильмы не выглядят политическими высказываниями, они просто показывают, как объёмный и осязаемый человек живёт в условиях неуловимо неустойчивой действительности. Зритель редко знает, чем кончится фильм, но история неизменно остаётся на втором месте по отношению к пассивному фиксированию. В итоге автора интересует не что, а как. Я приведу несколько примеров.

«Северный ветер» Ильи Желтякова рассказывает о жизни вымирающей деревни на севере России. В фильме нет чёткой нарративной структуры, нам показывают разрозненные кадры угнетающих открытых пространств, сжимающих деревню со всех сторон, и интервью с отдельными жителями деревни, многие из которых не имеют даже ощущения времени, которое течёт здесь в ускоренном темпе. Один мужчина признаётся, что приехал навестить маму на две недели, но как-то незаметно остался на два года. Рыбаки вспоминают, что в деревне была школа, но никак не могут сообразить, как давно её нет.
«Узбекский плов» того же Желтякова показывает нам быт питерской барахолки, на которую каждый день приходят люди, пытающиеся, стоя по колено в грязи, продать мусор, найденный где-то и не нужный никому — так же, как они сами. Но в фильме нет социального надрыва, он холодно показывает нам замкнутый социум со своими правилами, радостями и горестями. Это обочина жизни, которая кажется ошибкой в матрице, если вспомнить о шумном Невском или вылизанной Дворцовой площади.
«Заплыв» Кристины Паустиан, каким бы откровенно неудачным фильмом он ни был, также обращён к несостыковавшимся с миром людям — странной секте на Чёрном море, которой руководит бывший столичный учёный и профессор. Жизнь секты вертится вокруг ритуалов и плаванья в море, и трудно поверить, что на экране всё взаправду. Герои фильма силой исключили себя из обыденности, но подходящего места взамен им не нашлось, поэтому они зависли вне привычного.
«Год литературы» Ольги Столповской рассказывает о паре писателей, живущей в разрушающемся на глазах мире — их дом должен быть снесён в неопределённое ближайшее время, так что теперь им отказано в будущем, которое было запланировано — ремонте и усыновлении ребёнка. Однако привычный быт, невзирая ни на что, пока что продолжается — и вот так они живут в подвешенном состоянии, принимают какие-то решения, ни одно из которых не имеет значения, ведь строители могут приехать в любую секунду. Это похоже скорее на сон, чем на полноценное существование.
«Жизнь – хорошо. Ещё лучше» Анны Славиной о жителе Кыргызстана — страны, которая до сих пор не справилась с распадом Советского Союза. Мы смотрим, как герой мыкается, вполне довольный своей нынешней работой и счастливой жизнью в обретённой семье, но уже планирующий самоубийство вместо голодной пенсии в далёком будущем в городе, где нет места старикам — в финале фильма он пропадёт без вести, и это будет удивительно логичным завершением очередного сюжета о неуместном человеке, после титров мы будем гадать, как не предвидели этого, когда такой итог был будто бы неизбежен.
«Эффект домино» Эльвиры Нивира и Петра Россоловски о министре спорта Абхазии, который надеется вырвать страну из упадка с помощью международного чемпионата по домино, и его русской жене, которая не может найти себе места в Абхазии и назвать её домом. Все 75 минут их жизнь вертится не вокруг них самих, а вокруг соседней России, герои никак не могут перестать, наконец, оглядываться по сторонам и пожить хоть чуть-чуть — это немножко смешно, немножко грустно, и по-настоящему поражает, как целая страна уже больше двадцати лет существует с состоянии стазиса, и только старые здания советских турбаз понемногу меняются, рассыпаясь на глазах. Тут заброшенными являются не только главные герои, но и всё их окружение — сто тысяч никому не нужных абхазцев.
«Чечен» Беаты Бубенец рассказывает о человеке, который всегда без отдыха бежал от мирной жизни. Он говорит, что всегда либо занимался контрабандой, либо сидел за это в тюрьме, либо был на войне. Абсолютный образ неприкаянного человека, который вынужден ехать из одной воюющей страны в другую, лишь бы не успокоиться и не осесть на одном месте. Ближе к финалу он неожиданно женится, зритель готовится смотреть на счастливый финал и верит, что человек способен по-настоящему перемениться и стать всем тем, чем надеялся никогда не стать, как в классическом ромкоме — через десять минут экранного времени герой загружает багажник оружием и уезжает на Донбасс.
«Последний лимузин» Дарьи Хлёсткиной о предприятии, которое будто вырвали из прошлого и силой втиснули в современность, все привычные схемы работы разрушились, а на смену не пришло ничего нового, и каждый раз, когда камера заглядывает в очередной пустой ангар с голубями под потолком, кажется, что это не жизнь, а отрывок из книжки Владислава Крапивина про «безлюдные пространства». Люди продолжают существовать в этом замкнутом на себя мире, и все приметы современности выглядят неуместно и режут глаз — но на самом деле это сам завод неуместен и режет глаз. В финале предприятие прекратит своё существование, и завтрашний прохожий уже не поверит, что всего пару лет назад на этом месте была жизнь в такой форме, которую автор успел запечатлеть.
«Странные частицы» Дениса Клеблеева о профессоре физики, который до такой степени влюблён в свой предмет, что не замечает, как в солнечном приморском летнем лагере наука не нужна никому, кроме него. Когда он поэтически рассуждает о квантовой механике, глядя на звёзды, каждому зрителю ясно, что он инопланетянин и никогда не станет своим. Его энтузиазм заражает нас сквозь экран, мы влюбляемся в него так же, как автор влюблён в него, но сколько бы вдохновения ни лилось на нас из проектора, мы знаем, что никто из его окружающих никогда не услышит его так, как он на то рассчитывает.

Профессор — самый неуместный из наших героев только лишь потому, что контраст между студентами на дискотеке и ним настолько велик и очевиден для всех, кроме него самого, что хочется бросаться цитатами из русской классики. Это фигура масштабов Чацкого с Печориным, но на самом деле каждый из наших героев по-своему Чацкий и каждого ждёт падение — деревня на севере вымрет через поколение, жена министра спорта Абхазии уедет навсегда обратно в Россию, на чемпионате мира по домино после скачка напряжения во время первого же турнира перегорит весь свет, Чечена на Донбассе арестуют — каждый из них рано или поздно пропадёт.

Это всё глюки в системе, вещи и люди, которых не может существовать, однако, каким-то необъяснимым образом, они тут, рядом с нами — и как к этому относиться? Авторы не просят у зрителя жалости или активности. После титров мы не почувствуем острого желания вскочить, бежать и спасать кого-то. Останется только образ человека, который выпал в щель между кирпичами реальности, и теперь очень неловко скрючившись сидит в ней и думает, что всё идёт, как надо.
Возможно, важным свойством этих историй является то, что если какая-то из них дойдёт до логического завершения, выберется из состояния равновесия, в котором застряла, то, оглянувшись назад, будет сложно поверить, что история и люди были на самом деле. Потому что сухая логика подсказывает, что на этом пустом месте не могло быть ничего живого.

Почему-то меня очаровывает этот мотив в современном русском документальном кино. Мне кажется, что в отличие от актуальных фильмов на острые темы, эти ленты о неприкаянности смогут хорошо состариться, и герои их продолжат быть живыми и неуместными даже тогда, когда пропадут и они сами, и пространство, которое они пытались занять.
Tags: work, док, кино
Subscribe

  • Июньская зарисовка

    Текст написан месяц назад и прошёл через долгую и мучительную шлифовку, но всё ещё есть пара моментов, которые работают немного неправильно.…

  • "Телестёб" Чарли Брукера / Charlie Brooker's Screenwipe (Сезон 1 / Series 1)

    Лицо запикселировано, голос искажён технически, слова-паразиты не вычитаны: «Брукера я увидела в первый раз примерно тогда же, когда начала…

  • Общее

    1 сезон "Screenwipe" Чарли Брукера вот Сборный пост по КьюАю теперь тут Весь переведённый Минчин здесь Jesus Christ Superstar: Live…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments